Никуда от меня не денется детдом-то". Неторопливо прошел я мимо тринадцатой школы, пооколачивался в хлебном ларьке.
Ничего там не обломилось.
Я особо не горевал: как-никак маленько подкрепился в гороно.
Вырулив в свой переулок, я посеменил вдоль заплота конного двора и замер: такая постигла меня неожиданность.
Бабушка моя, Катерина Петровна, принялась бы при такой неожиданности кресты на грудь бросать: "Матушка, Царица Небесная! Милости и благодати Твои, яко солнце Божье, всевечны..." Над жилищем моим, над хибарой сортирного типа, крашенной в небесный цвет, утонувшей до застрехи в снежных забоях, струился дымок.
Значит, жизнь идет, мачеха вернулась, может, и отец? Да пусть бы и отец -- все какая-никакая живая душа, в казенный дом не идти, не прилаживаться к детдомовской шпане, не менять пробитое русло жизни.
В убежище моем, за полыхающей печкой нахохленно сидел Тишка Ломов.